tseytlin: (Нос)
"Гроза - это когда Бог разрывает в небе трещину, и все сверкает и гремит.
А потом он прикладывает подорожник... из облаков. И все успокаивается."
tseytlin: (Нос)
Тот явно не прислушивался к перлам девятилетнего ребёнка.

Записываю сразу, а то забуду.

"Выходили гуси, кланялись бабусе" - это значит, что у гусей такая религия, они поклоняются бабусе.
tseytlin: (Нос)
- Нет, - сказал Итамар, тщетно пытаясь повторить известную скороговорку, - такое слишком сложно для меня. Чтобы понять, я должен это нарисовать.

Изображение )
tseytlin: (Нос)
Как Бог создал души, которые чувствуют обиду, если тогда не было людей и не было обзывательств?
tseytlin: (Default)
Итамар, жадно раскрыв глаза, не отрываясь, смотрит "Сказку Сказок" Норштейна. Причём, вот уже раз двадцатый, не меньше.
Что он там видит? Что сумел сказать ему художник на языке, которого мы, видимо, уже не понимаем?
Чудо.
tseytlin: (Default)
Итамар (зайдя в туалет, и сняв штаны): А давайте займёмся культурой!
Дедушка (немного оторопев): Ну, давай. А как именно?
Итамар: Ну, неси бумагу, краску, кисточку...
tseytlin: (Default)
Предыдущая часть
В начало

На третий день я решил, что надо прекратить свою ЖЖ-деятельность. Продолжать тусоваться в ЖЖ как ни в чём не бывало – об этом и речи быть не могло. А рассказать городу и миру обо всём что произошло и происходит – так я тоже не могу. В такие моменты мне не нужно ничьего сочувствия. Раненый зверь зализывает раны в одиночку.
Именно тогда я повесил в «Козлодоеве» этот пост. Повесил и отключил комменты. Без объяснения причин. Конечно, удалять журнал я не собирался. Просто хотелось уйти, убежать как можно дальше, никого не видеть.
Потом я решил, что френдленту почитывать всё-таки надо. Но не в полном объёме, а в усечённом. И сократил ленту почти на две трети.
читать дальше... )
tseytlin: (Default)
Предыдущая часть
В начало

Послеродовое отделение – это своеобразный комбинат счастья. Измученные, но счастливые мамы, гордые довольные папы, маленькие дети. Здесь начинается новая жизнь.
Здесь царит особенная, радостная атмосфера. Это естественно: та, кто находится здесь, уже сделала всё, что должна была, и теперь всё, что от неё требуется – это поскорее выздороветь. Если всё в порядке и нет никаких осложнений – то отсюда выписывают уже через два дня. Ещё одно существенное отличие этой больницы от российских роддомов(по крайней мере таких, какими я их застал) – это то, что муж роженицы может прийти сюда в любую минуту, 24 часа в сутки. А два раза в день по два часа – вообще может приходить кто угодно, в каком угодно количестве. (Уж как обычно нервничают жители России, когда им об этом рассказываешь. «А как же инфекция?» – в ужасе вопрошают они. А вот так. Помню, как было в приснопамятном совке: мужей не подпускали и на выстрел, условия у рожениц были почти как в концлагере, больничное бельё и хлорка, а вот поди ж ты, полные больницы стафилококков и прочей мерзости. А здесь пускают всех подряд, приноси из дома всё, что хочешь, а инфекций никаких нет. Чудеса, да и только)

Новоиспечённые мамы лежат в палатах по 2-3 человека. А новорожденные находятся тут же, на этаже, в специальном отделении для младенцев. Туда можно прийти когда угодно: покормить ребёнка, просто взять его на руки. А когда женщина немного окрепнет, она, вообще, может взять ребёнка к себе в палату и целый день держать около себя. И только на ночь вернуть в младенческое отделение.

И каково же нам среди этого всеобщего счастья и покоя. Наш ребёнок не здесь, не в послеродовом отделении. Мы не можем, как все, в любую минуту прийти к нему и взять на руки. Наш ребёнок в «Шнайдере», в отделении недоношенных.

* * *


Уже наутро после родов Лера смогла встать и пойти. Повторюсь, что роды были не тяжёлые. Она встала, оделась, привела себя в порядок и мы медленным шагом пошли в «Шнайдер». К нашему сыну.

Признаюсь честно, я плохо помню, как он выглядел в первые дни. У меня плохая зрительная память, да и, вообще, мужчины, как известно, не замечают подробностей. А ещё, наверное, срабатывает вытеснение. Божий дар, без которого мы бы не выжили.

Я помню, как он лежал в инкубаторе, опутанный проводами, присоединёнными к монитору. Маленький комочек плоти. В его ручку, которая была толщиной с мой палец, была вставлена капельница. Дыхание его было очень частым: маленькая грудная клетка подымалась и опускалась с сумасшедшей скоростью. Когда он открывал глаза, то был похож на куклу Фэрби. Взгляда у него, естественно не было: две маленькие чёрные дыры неопределённого цвета. Никаких звуков в первые дни жизни он не издавал.

Если послеродовое отделение – островок счастья и покоя, то здесь, в недоношенных – вихрь и смятение. Звенят мониторы, к которым подключены младенцы. Медсёстры носятся туда-сюда. Очень трудно найти себе точку приложения, тем более, что до нас, пары испуганных родителей, никому нет дела. Да и толку-то от нас на данном этапе не так уж и много. От нас ровным счётом ничего не зависит. Никто не даст себе труда как-то нас утешить, что-то нам объяснить. Только потом выяснилось, что информацию нужно добывать самому. При отделении есть социальный работник – специально для работы с родителями, но она мало что может сделать. Как и всегда в жизни, надо искать своё место, приспосабливаться к длительному пребыванию в этом непростом мире, называемом «отделением недоношенных».

На следующий день стало только хуже. Ребёнок резко потерял в весе. Конечно, это нормально для всех новорожденных, но кому от этого легче. А ещё у него повысился уровень билирубина. Это так называемая желтушка у новорожденных. Тоже обычное дело. Рутина, ничего особенного.
Но когда он пожелтел, над его инкубатором поставили специальную лампу. Ультрафиолетовую, или что-то в этом роде. Такой лампой облучают всех с билирубином. А чтобы яркий свет от неё не слепил, ему надели повязку на глаза.
И вот это было страшнее всего. Крохотный голый ребёнок, лежащий под ярким светом с завязанными глазами.

Зато в этот день Леру выписали. Она почти окончательно восстановилась. Итого, она в больнице в качестве пациента провела полтора дня. И где-то в полдень я повёз её домой.
Приехать домой – это было ещё одним испытанием. Обычно из роддома возвращаются с ребёнком. То есть все соседи, знакомые и незнакомые, просто люди, которые могли нас встретить около дома, неминуемо бы задались вопросом. Вот ведь они видели, что Лера ходит с животом, и что живот растёт. А вот они видят нас вдвоём и без живота. И без ребёнка. Я понимаю, что это смешно звучит. В такой момент думать ещё, что скажут люди. Но нам было не до смеха.

Пообедав, мы снова поехали в больницу. Пробыли там до вечера, потом забрали Рона из садика и вернулись в больницу. Пробыли там недолго, потому что один из нас должен быть со старшим ребёнком, а детей в отделение недоношенных не пускают ни в коем случае. Ну сколько уж времени можно занять Рона поездами, как бы прекрасны они ни были. Получается, что один из родителей должен сидеть с ним дома, или гулять, а второй – находиться в больнице при малыше.

Но это уже организационные, технические вопросы. Если приходится их решать, то уже становится легче. Лучшее средство от стресса – это рутина, мерное выполнение необходимых действий.
На следующий(третий) день мы уже полностью втянулись в эту самую рутину, а на четвёртый день я уже вышёл на работу.
tseytlin: (Default)
В начало

Первый день, вообще, был самым тяжёлым. Началось всё уже у Рона в садике. С утра я ещё как-то справился: поднял ребёнка, покормил его, старался вести себя как обычно. Но как только он убежал в группу, как будто что-то надломилось. Наверное, это было заметно со стороны, потому что воспитательницы стали спрашивать, что случилось. Вместо ответа я просто подтянул рукав и показал им свой браслет.

Я не знаю, приняты ли такие браслеты в других странах. Здесь же порядок такой: роженице, тому, кто её сопровождает и новорожденному надевают на руку(младенцу на ножку, конечно) пластиковый браслет, на котором отпечатаны данные роженицы. Этот браслет на моём запястье – как тайный знак, как символ принадлежности. Он служит пропуском в больницу. Встретив другого мужика с таким же браслетом, я обмениваюсь с ним понимающим взглядом. Мы – посвящённые. У нас есть нечто, чего лишены остальные.
Этот браслет можно носить очень долго. В нём можно делать всё, что угодно – надписи на нём несмываемые. Снять его невозможно – только разрезать ножницами. Это делают, обычно, когда всё уже кончено, и в больницу возвращаться не надо.

Так вот, воспитательницы, увидев этот браслет, сразу всё поняли. «Но как же...» - начала одна из них и не договорила. Ведь они-то знали, на каком мы месяце, и поняли, что произошло. А в следующую минуту они меня бросились утешать. Рассказывать примеры из своей жизни, кто из их знакомых и детей их знакомых на какой неделе родился, и как они все теперь здоровы и счастливы. Лучше бы они этого не делали. Мне почему-то от таких утешений только тошнее становится.

Следующее испытание, которое меня ожидало – это телефон. Я должен был сделать как минимум 5 звонков и каждый раз заново рассказать о том, что произошло. Это было невыносимо. Почему именно тогда я не имел возможности замкнуться и уйти в себя, хотя мне это было нужнее всего?
А день начинался. Тело совершало необходимые действия, как бы подчиняясь какой-то программе. Открылся «Суперфарм» и я пошёл покупать необходимые вещи для Леры и для младенца. Девушка на кассе, увидев мой браслет и, естественно, перечень того, что я купил, бурно заулыбалась и сказала «Поздравляю!». Я сумел выдавить из себя улыбку и произнести «Спасибо». Почему я не могу заплакать. Насколько же женщинам проще жить. Для них этот вид снятия нервного напряжения всегда доступен.
Но ни времени ни возможности для слёз не было. Надо было ехать в больницу. Надо было приспосабливаться к новой жизни.

В начало
tseytlin: (Default)
Ребёнок Итамар родился в конце ноября. Правда, он тогда не был Итамаром. У него не было ни имени, ни подготовленного места в этой жизни. И мы тоже были катастрофически не готовы к его появлению. Он опередил дату своего рождения на два месяца.

В общем-то, такое случается сплошь и рядом. Об этом часто слышишь и читаешь. Семь месяцев – вполне себе срок, недоношенные дети выживают и вырастают. А сколько знаменитостей родились до срока. Кстати, только в русском языке слово «недоносок» имеет ярко отрицательную коннотацию.
В теории, конечно, всё это очень хорошо. Пока не случается с тобой самим. Пока в твоих руках не оказывается этот маленький комочек мяса, отдалённо напоминающий человека.
Вся обстановка, которая создаётся вокруг него с момента его рождения, не способствует оптимизму. Даже не с рождения, а гораздо раньше. Когда в родильном отделении приходят к однозначному выводу, что роды состоятся. Врачи многозначительно поджимают губы и говорят друг другу: «ну что же, вызываем бригаду из отделения недоношенных». Всё, приговор оглашён. Тебе только остаётся ждать исполнения.

Вообще-то нам повезло. Ребёнок был достаточно маленьким для того, чтобы роды прошли легко и быстро. Но он был и достаточно большим для того, чтобы начать дышать самостоятельно. Стояли наготове инкубатор и система искусственной вентиляции лёгких. Но она не понадобилась. Он вышел на свет и, по прошествии двух секунд, закричал. Но порядок таков, что его всё равно кладут в инкубатор и везут в отделение для недоношенных. А я должен пойти вместе с ними. Для того, чтобы запомнить дорогу. Дорогу туда, где мой ребёнок будет жить в течении ближайшего месяца. И где мы с женой тоже почти пропишемся.

* * *


Говорят, что когда с тобой что-то подобное происходит, то на начальном этапе ты ещё не можешь ощутить всю тяжесть случившегося. Твоё сознание пребывает в шоке. И только потом, когда первичный шок проходит, событие наваливается на тебя со всей тяжестью.

Так вот: всё это ерунда. Я не знаю, что именно ощущает женщина, пережившая такие роды. Наверное, биология её организма действительно предусматривает подобного рода защиту от стрессов. Но у меня никакого шока не было. Несмотря на общую усталость и отупение и бессонную ночь. Пока я тупо брёл по бесконечным коридорам больницы за коляской с инкубатором, мне казалось, что внутри у меня рушатся какие-то перегородки. Старая жизнь неожиданно закончилась. Я просто не был к этому готов. Начинался новый период – страшный и неведомый.

Отделение недоношенных юридически относится к другой больнице. То есть, рожали мы в «Бейлинсон», а ребёнка увезли в «Шнайдер». Хоть и обе они расположены на территории одного и того же комплекса, и пути между ними – пять минут. Когда я вернулся обратно в «Бейлинсон», Лера была ещё в родилке. Очень скоро с ней закончили перевели в комнату ожидания. Там обычно держат два часа. Она лежала и восстанавливала свои силы, а мне, в общем-то, было нечего делать. Тогда я снова пошёл в «Шнайдер». Снова посмотрел на ребёнка. Он лежал в инкубаторе, опутанный проводами и трубками, и спал. Здесь я тоже был лишним. Ощущение ненужности и невозможности куда-то приложить свои силы – это очень тяжело. Не так-то просто заставить себя функционировать, как будто ничего особенного не происходит.

Я снова вернулся к Лере, и вскоре её перевели наверх, в послеродовое отделение. Мы здесь были почти четыре года назад, когда родился Рон. Как будто не прошло этих лет. Её осмотрели, выделили ей палату и уложили на кровать. Она должна была спать и восстанавливаться, а для меня снова не было никакого дела. Впрочем, до утра оставалось не так уж много времени. И я поехал домой.

Я понимал, что самое правильное, что я могу сделать – это как можно скорее втянуться в какую-либо рутинную деятельность. Придя домой, я принял душ и лёг спать, несмотря на то, что спать мне оставалось не больше полутора часов. Я проснулся как обычно в семь утра, поднял Рона и повёл его в сад.
tseytlin: (Default)
Итак, сегодня ребёнок Итамар-Мордехай Цейтлин прошёл обряд заключения Союза со Всевышним.
Page generated Jun. 23rd, 2017 01:45 am
Powered by Dreamwidth Studios