(no subject)
Jun. 29th, 2003 02:18 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tseytlinГрафомания rules
- А ну-ка иди сюда!
И снова я не знаю что заставляет меня слушаться этого недоноска. Очевидно, за три поколения у советских людей выработался особый ген. Я отшвыриваю лопату и подхожу к нему. Он меня почти на голову ниже, но, наверное, своим звериным чутьём ощущает во мне этот самый ген и поэтому не боится.
- Посмотри что ты сделал, придурок! - Он тычет пальцем в яму, выкопанную мною сегодня утром. "Господи, ну это же как в школе" - проносится у меня в голове. Мне не интересно что такого я сделал, мне уже ничего не интересно, я чувствую как кровь приливает к лицу, ещё немного и ярость овладеет мной и тогда я окончательно перестану себя контролировать и всё это вперемешку с безотчётным страхом, который тоже сидит в моих генах, только не три поколения а гораздо дольше.
- Что ты на меня орёшь? - говорю я медленно, изо всех сил стараясь правильно выговаривать слова чужого языка. Почему-то эта безобидная фраза производит на него разрушительное действие: его и без того уродливое лицо дебила искажается до неузнаваемости, рот, и так постоянно полуоткрытый, вытягивается в дикую гримасу, словно злобный дух, сидевший постоянно в этом человеческом теле, вырвался наконец-то наружу. "Гоблин" - успеваю подумать я. А он начинает кричать, нет, скорее визжать ибо человеческим криком это назвать нельзя:
- Пидор! Дерьмо! Сволочь! Да кто ты такой вообще! Да я вышвырну тебя отсюда и ты покатишься в свою Россию!
Вот этого ему не стоило говорить. Это снимает все заслоны, которые я судорожно пытался поставить пути овладевающего мной сумашествия. Дальше уже моё сознание интеллигентного мальчика из еврейской семьи отключается и уступает место набору рефлексов, приобретённых за долгие годы советской школы. Так, сзади меня уже собрались несколько "наших" а один из них, здоровяк Зорик уже сделал шаг в мою сторону, слева столб, а ещё дальше, метрах в двадцати через песчаный бугор к нам быстрым шагом приближается начальник стройки; до противника два метра, справа вырытая мной яма, и он в неё непременно упадёт после короткого хука левой, которая уже помимо моей воли отправляется в путь: от бедра, короткий размах, но Зорик уже повис на ней, обхватив меня обеими руками.
- Петя, Петя, что ты, перестань, ну перестань, да? - шепчет он мне в ухо с тяжёлым кавказским акцентом.
- Пусти, пусти, я убью эту суку! - я безуспешно пытаюсь вырваться из его железных объятий.
Но позыв ударить уже прошёл и наступает какое-то странное облегчение от того что меня остановили и что мне теперь не придётся совершать никакого поступка. И тут я совершаю самую большую ошибку: уподобившись своему противнику, начинаю истерически кричать:
- Ты, пидор, вонючий сукин сын, да ты сам поедёшь в своё сраное Марокко!
И снова с завидным постоянством повторяется десятки раз пройденное в школе: подошедший начальник стройки слышит мои слова, но, конечно, он не слышал сказанного две секунды назад моим противником. И никто из "наших" не в состоянии вступиться и разъяснить ситуацию: каждый из них знает иврит ещё хуже чем я. А если бы он и слышал, то что? Ведь он и сам такой же точно. Его отличают разве что очки, которые могу обмануть только меня, да и то на короткое время.
- Пётр! Идём ко мне в контору! - у него выходит "Пьётор". Меня назвали в честь моего прадеда, Пинхаса-переплётчика, а этого ублюдка-мароканца с которым я только что чуть не подрался, тоже зовут Пини, и от этого вся история становится ещё омерзительней.
- Смотри, я не могу смириться с тем что на моей стойке происходят такие вещи - выговаривает он мне уже у себя в конторе. Он может не стараться изображать из себя этакого справедливого судью, как это делала завучиха в школе - я прекрасно знаю что на самом деле у него на уме. Он даже не в состоянии сдержать злорадного удовлетворения случившимся - оно ясно читается за его очками. Он ведь, если разобраться, гораздо опаснее своего собрата бригадира Пини - тот просто придурок и хам, а этот ведь ещё и умеет связно излагать свои мысли. Представляю себе как он теперь будет рассказывать каждому встречному и поперечному о том как "эти русские" не только устраивают драки на вверенном ему участке но ещё и позволяют себе расистские выходки. Я бы мог много чего сказать ему, но меня уже охватило усталое безразличие к происходящему и нет никакого желания напрягаться и подбирать слова на языке который я так плохо знаю только для того чтобы возразить его разглагольствованиям - тем более что это бесполезно, он давно всё для себя решил.
- Пьотор, иди домой! - завершает он свою тираду. - Я не могу более терпеть твои выходки!
Какие выходки? Что он несёт? Так что же, меня уволили? И снова безотчётный страх пробегает снизу вверх по позвоночнику, тот мерзкий еврейский страх, с которым я всю жизнь безуспешно борюсь. Но опять "школьные" инстинкты берут верх: я резко встаю, снимаю с себя монтажный пояс с инструментами и с размаху швыряю его об пол. Затем открываю дверь ногой и выхожу.
- Уволили! - ахает невысокий худенький Славик. Я коротко киваю и прохожу мимо. Мой антипод Пини видит что я приближаюсь, но деваться ему некуда. Его лицо наливается кровью и в его поросячьих глазках, бегающих из стороны в сторону светится смертельный испуг: он не знает чего ждать от этого русского, которого только что уволили и которому нечего терять, а вдруг я сейчас вытащу нож и зарежу его? Но я всего-навсего останавливаюсь в двух шагах от него, картинно подымаю руку и говорю:
- А ты, сукин сын, ещё пожалеешь. Я тебя ещё встречу.
Я резко поворачиваюсь к нему спиной и широкими шагами выхожу через проходную - прочь от этой стройки, прочь от этих людей, которые всё равно меня никогда не поймут.
- А ну-ка иди сюда!
И снова я не знаю что заставляет меня слушаться этого недоноска. Очевидно, за три поколения у советских людей выработался особый ген. Я отшвыриваю лопату и подхожу к нему. Он меня почти на голову ниже, но, наверное, своим звериным чутьём ощущает во мне этот самый ген и поэтому не боится.
- Посмотри что ты сделал, придурок! - Он тычет пальцем в яму, выкопанную мною сегодня утром. "Господи, ну это же как в школе" - проносится у меня в голове. Мне не интересно что такого я сделал, мне уже ничего не интересно, я чувствую как кровь приливает к лицу, ещё немного и ярость овладеет мной и тогда я окончательно перестану себя контролировать и всё это вперемешку с безотчётным страхом, который тоже сидит в моих генах, только не три поколения а гораздо дольше.
- Что ты на меня орёшь? - говорю я медленно, изо всех сил стараясь правильно выговаривать слова чужого языка. Почему-то эта безобидная фраза производит на него разрушительное действие: его и без того уродливое лицо дебила искажается до неузнаваемости, рот, и так постоянно полуоткрытый, вытягивается в дикую гримасу, словно злобный дух, сидевший постоянно в этом человеческом теле, вырвался наконец-то наружу. "Гоблин" - успеваю подумать я. А он начинает кричать, нет, скорее визжать ибо человеческим криком это назвать нельзя:
- Пидор! Дерьмо! Сволочь! Да кто ты такой вообще! Да я вышвырну тебя отсюда и ты покатишься в свою Россию!
Вот этого ему не стоило говорить. Это снимает все заслоны, которые я судорожно пытался поставить пути овладевающего мной сумашествия. Дальше уже моё сознание интеллигентного мальчика из еврейской семьи отключается и уступает место набору рефлексов, приобретённых за долгие годы советской школы. Так, сзади меня уже собрались несколько "наших" а один из них, здоровяк Зорик уже сделал шаг в мою сторону, слева столб, а ещё дальше, метрах в двадцати через песчаный бугор к нам быстрым шагом приближается начальник стройки; до противника два метра, справа вырытая мной яма, и он в неё непременно упадёт после короткого хука левой, которая уже помимо моей воли отправляется в путь: от бедра, короткий размах, но Зорик уже повис на ней, обхватив меня обеими руками.
- Петя, Петя, что ты, перестань, ну перестань, да? - шепчет он мне в ухо с тяжёлым кавказским акцентом.
- Пусти, пусти, я убью эту суку! - я безуспешно пытаюсь вырваться из его железных объятий.
Но позыв ударить уже прошёл и наступает какое-то странное облегчение от того что меня остановили и что мне теперь не придётся совершать никакого поступка. И тут я совершаю самую большую ошибку: уподобившись своему противнику, начинаю истерически кричать:
- Ты, пидор, вонючий сукин сын, да ты сам поедёшь в своё сраное Марокко!
И снова с завидным постоянством повторяется десятки раз пройденное в школе: подошедший начальник стройки слышит мои слова, но, конечно, он не слышал сказанного две секунды назад моим противником. И никто из "наших" не в состоянии вступиться и разъяснить ситуацию: каждый из них знает иврит ещё хуже чем я. А если бы он и слышал, то что? Ведь он и сам такой же точно. Его отличают разве что очки, которые могу обмануть только меня, да и то на короткое время.
- Пётр! Идём ко мне в контору! - у него выходит "Пьётор". Меня назвали в честь моего прадеда, Пинхаса-переплётчика, а этого ублюдка-мароканца с которым я только что чуть не подрался, тоже зовут Пини, и от этого вся история становится ещё омерзительней.
- Смотри, я не могу смириться с тем что на моей стойке происходят такие вещи - выговаривает он мне уже у себя в конторе. Он может не стараться изображать из себя этакого справедливого судью, как это делала завучиха в школе - я прекрасно знаю что на самом деле у него на уме. Он даже не в состоянии сдержать злорадного удовлетворения случившимся - оно ясно читается за его очками. Он ведь, если разобраться, гораздо опаснее своего собрата бригадира Пини - тот просто придурок и хам, а этот ведь ещё и умеет связно излагать свои мысли. Представляю себе как он теперь будет рассказывать каждому встречному и поперечному о том как "эти русские" не только устраивают драки на вверенном ему участке но ещё и позволяют себе расистские выходки. Я бы мог много чего сказать ему, но меня уже охватило усталое безразличие к происходящему и нет никакого желания напрягаться и подбирать слова на языке который я так плохо знаю только для того чтобы возразить его разглагольствованиям - тем более что это бесполезно, он давно всё для себя решил.
- Пьотор, иди домой! - завершает он свою тираду. - Я не могу более терпеть твои выходки!
Какие выходки? Что он несёт? Так что же, меня уволили? И снова безотчётный страх пробегает снизу вверх по позвоночнику, тот мерзкий еврейский страх, с которым я всю жизнь безуспешно борюсь. Но опять "школьные" инстинкты берут верх: я резко встаю, снимаю с себя монтажный пояс с инструментами и с размаху швыряю его об пол. Затем открываю дверь ногой и выхожу.
- Уволили! - ахает невысокий худенький Славик. Я коротко киваю и прохожу мимо. Мой антипод Пини видит что я приближаюсь, но деваться ему некуда. Его лицо наливается кровью и в его поросячьих глазках, бегающих из стороны в сторону светится смертельный испуг: он не знает чего ждать от этого русского, которого только что уволили и которому нечего терять, а вдруг я сейчас вытащу нож и зарежу его? Но я всего-навсего останавливаюсь в двух шагах от него, картинно подымаю руку и говорю:
- А ты, сукин сын, ещё пожалеешь. Я тебя ещё встречу.
Я резко поворачиваюсь к нему спиной и широкими шагами выхожу через проходную - прочь от этой стройки, прочь от этих людей, которые всё равно меня никогда не поймут.
