(no subject)
May. 18th, 2011 09:12 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tseytlin— А как зовут сестру Лемеле? — неожиданно спросил Итамар.
— Рахель, — быстро ответил я.
— Нет, не Рахель, — разочарованно протянул он.
И в самом деле, подумал я. Местечко, двадцатые годы, как же её могли звать?
— Хася! — неожиданно осенило меня. — Её зовут Хася!
— Да, Хася! — заулыбался ребёнок. — Хася, Хася... — он покатал это имя на языке. На иллюстрации Конашевича она смотрит на нас через щель в стене сарая, куда её посадил ополоумевший старший брат.
И теперь время от времени Итамар заводит разговор о Хасе, которую заперли в сарае. Тогда как в сарай надо было петушка, а её — в кровать. Отношения со старшим братом — очень непростое дело, уж он это знает.
Он только не знает, что Хасю расстреляли в сорок первом. Вместе с её детьми и её мамой. А Лемеле погиб на фронте. А дом их сгорел, как и все окрестные дома.
Когда-нибудь я ему об этом расскажу. Так же, как рассказываю Рону. А то на израильскую школу надежды мало.
И Квитко с Овсеем Дризом тоже я буду им читать. Так же, как мне их читали мои родители. Пусть в русском переводе. Сомневаюсь, что израильские родители читают своим детям Квитко в переводе на иврит.
Почему им так нравится Квитко? Ну, Рон, допустим, уже вышел из этого возраста, но когда ему было пять лет, и он радостно декламировал: «Анна-Ванна, наш отряд...». А у Итамара как раз сейчас этот период. «В лес поедем к бабке Мирл...».
Потому что Квитко нравится нам. Дети безошибочно улавливают чувства, которые мы испытываем, читая им эти стихи. Эти стихи о мире, которого больше нет. Об еврейском мире Восточной Европы, частью которого и был сам Квитко.
В этом мире жили миллионы людей. У них был свой язык, своя культура, свой уклад. Этот мир создал литературу, сравнимую по уровню с лучшими литературными традициями Европы.
Мне повезло. Я сумел застать, увидеть, пережить кусочек, остаток этого мира. Поэтому мне удаётся увидеть в стихах Квитко аллюзии, скрытые от постороннего глаза. Или я их придумываю, накладывая прочитанное на свои представления. А тут ещё Конашевич, сумевший нарисовать этот мир именно так, как я его вижу.
На иллюстрации к стихотворению «Жучок» («Над городом ливень...») художник изобразил дом со ставнями, в котором «жила небольшая семья». Я смотрю и глазам своим не верю: у моей тёти в Шклове был именно такой дом.
Да даже и без картинок. Сколько открывается пластов и аллюзий в, казалось бы, совершенно нейтральных стихотворениях. Например, папа, привезший ночью деревянного коня («Не слышали ночью за дверью колёс...») — это военный, довольно высокий чин. У него на шинели прямоугольники, а то и ромбы. Вся его жизнь расписана по минутам: учения, смотры, политзанятия. Сына он видит урывками. Вот, купил лошадку и завёз её домой ночью, по дороге на полигон.
А мальчик проснулся, увидел замечательный подарок и поверить не может своему счастью. Он не знает, что скоро 37-й год. Папу-комбрига расстреляют, а его с мамой сошлют в Казахстан. И больше никогда в жизни он не увидит своей лошадки...
Я последний, кто может видеть всё это за стихами Квитко. Я до сих пор помню кончиками пальцев шершавый камень могил на старом еврейском кладбище на окраине Шклова. Моё поколение ещё успело прикоснуться к сгинувшему миру. После нас его уже не будет.
Этот мир начал распадаться в двадцатые годы. Когда молодые люди, вроде моих бабушек и дедушек, стали покидать его.
Наиболее сокрушительный удар он получил в сороковые годы. Когда большинство его носителей было просто физически уничтожено. После этого он был обречён, хоть и сохранились там и тут его осколки.
Потом — начало пятидесятых, когда были убиты лучшие умы этого мира. Его поэты, актеры и певцы. Включая самого Квитко, кстати.
Ну а в девяностые годы этот мир полностью прекратил своё существование. Когда те немногие, кто там оставался, уехали, покинули его навсегда.
Всего того, о чём писал Лев Квитко, сегодня больше нет.
— Рахель, — быстро ответил я.
— Нет, не Рахель, — разочарованно протянул он.
И в самом деле, подумал я. Местечко, двадцатые годы, как же её могли звать?
— Хася! — неожиданно осенило меня. — Её зовут Хася!
— Да, Хася! — заулыбался ребёнок. — Хася, Хася... — он покатал это имя на языке. На иллюстрации Конашевича она смотрит на нас через щель в стене сарая, куда её посадил ополоумевший старший брат.
И теперь время от времени Итамар заводит разговор о Хасе, которую заперли в сарае. Тогда как в сарай надо было петушка, а её — в кровать. Отношения со старшим братом — очень непростое дело, уж он это знает.
* * *
Он только не знает, что Хасю расстреляли в сорок первом. Вместе с её детьми и её мамой. А Лемеле погиб на фронте. А дом их сгорел, как и все окрестные дома.
Когда-нибудь я ему об этом расскажу. Так же, как рассказываю Рону. А то на израильскую школу надежды мало.
И Квитко с Овсеем Дризом тоже я буду им читать. Так же, как мне их читали мои родители. Пусть в русском переводе. Сомневаюсь, что израильские родители читают своим детям Квитко в переводе на иврит.
* * *
Почему им так нравится Квитко? Ну, Рон, допустим, уже вышел из этого возраста, но когда ему было пять лет, и он радостно декламировал: «Анна-Ванна, наш отряд...». А у Итамара как раз сейчас этот период. «В лес поедем к бабке Мирл...».
Потому что Квитко нравится нам. Дети безошибочно улавливают чувства, которые мы испытываем, читая им эти стихи. Эти стихи о мире, которого больше нет. Об еврейском мире Восточной Европы, частью которого и был сам Квитко.
В этом мире жили миллионы людей. У них был свой язык, своя культура, свой уклад. Этот мир создал литературу, сравнимую по уровню с лучшими литературными традициями Европы.
Мне повезло. Я сумел застать, увидеть, пережить кусочек, остаток этого мира. Поэтому мне удаётся увидеть в стихах Квитко аллюзии, скрытые от постороннего глаза. Или я их придумываю, накладывая прочитанное на свои представления. А тут ещё Конашевич, сумевший нарисовать этот мир именно так, как я его вижу.
На иллюстрации к стихотворению «Жучок» («Над городом ливень...») художник изобразил дом со ставнями, в котором «жила небольшая семья». Я смотрю и глазам своим не верю: у моей тёти в Шклове был именно такой дом.
Да даже и без картинок. Сколько открывается пластов и аллюзий в, казалось бы, совершенно нейтральных стихотворениях. Например, папа, привезший ночью деревянного коня («Не слышали ночью за дверью колёс...») — это военный, довольно высокий чин. У него на шинели прямоугольники, а то и ромбы. Вся его жизнь расписана по минутам: учения, смотры, политзанятия. Сына он видит урывками. Вот, купил лошадку и завёз её домой ночью, по дороге на полигон.
А мальчик проснулся, увидел замечательный подарок и поверить не может своему счастью. Он не знает, что скоро 37-й год. Папу-комбрига расстреляют, а его с мамой сошлют в Казахстан. И больше никогда в жизни он не увидит своей лошадки...
* * *
Я последний, кто может видеть всё это за стихами Квитко. Я до сих пор помню кончиками пальцев шершавый камень могил на старом еврейском кладбище на окраине Шклова. Моё поколение ещё успело прикоснуться к сгинувшему миру. После нас его уже не будет.
Этот мир начал распадаться в двадцатые годы. Когда молодые люди, вроде моих бабушек и дедушек, стали покидать его.
Наиболее сокрушительный удар он получил в сороковые годы. Когда большинство его носителей было просто физически уничтожено. После этого он был обречён, хоть и сохранились там и тут его осколки.
Потом — начало пятидесятых, когда были убиты лучшие умы этого мира. Его поэты, актеры и певцы. Включая самого Квитко, кстати.
Ну а в девяностые годы этот мир полностью прекратил своё существование. Когда те немногие, кто там оставался, уехали, покинули его навсегда.
Всего того, о чём писал Лев Квитко, сегодня больше нет.
![[identity profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/openid.png){kind=small}
no subject
Date: 2011-05-18 06:54 pm (UTC)Спору нет, мне просто почудилась у тебя какая-то категоричность в ключе "потому что...", извини.
Мои дети, к моему стыду, незнакомы с Квитко, интересно, есть ли его книги в библиотеке Форума. У меня не поворачивается язык попросить у брата мамину книгу 48-го года. Только Йонька знает про Лемеле - у них было когда-то много общего.
no subject
Date: 2011-05-18 07:03 pm (UTC)Не такая уж маленькая выборка.
Значит, мне просто не везло. Очень хочется в это верить.
no subject
Date: 2011-05-18 07:49 pm (UTC)